БЕРЕНЗОН Александр Давидович

БЕРЕНЗОН Александр Давидович

Родился 1 апреля 1921 года в г. Москве, в интеллигентной семье, после окончания школы в 1939 г. поступил в Московский химико-технологический институт, но в том же году по собственному настоянию был призван в Красную Армию, всю Великую отечественную войну служил в зенитном артиллерийском полку Московского округа ПВО.

Когда в октябре 1941 года на подступах к Москве создалось критическое положение и для отражения фашистских танковых колонн стали использовать подразделения зенитной артиллерии, его батарея была включена в один из противотанковых отрядов, а его самого назначили командиром отделения истребителей танков. Батарея отражала танки в районе Красной поляны.

После демобилизации в 1946 году окончил ВЮЗИ, затем аспирантуру при Академии Наук СССР, защитил докторскую диссертацию, получил звание профессора, 7 лет работал прокурором отдела прокуратуры Таджикской ССР, старшим преподавателем Таджикского государственного университета, профессором кафедры общего надзора Института повышения квалификации руководящих кадров Прокуратуры СССР, старшим, ведущим научным сотрудником НИИ проблем укрепления законности и правопорядка до выхода на пенсию в 1997 году.

За 35 лет научно-преподавательской деятельности, в том числе 20 лет - в институтах Прокуратуры СССР и Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Берензон А.Д. внес значительный вклад в разработку и совершенствование научных и методических основ прокурорского надзора.

Он старший советник юстиции, Почетный работник прокуратуры, награжден орденом Отечественной войны 1-й степени, медалями "За оборону Москвы", "3а победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.", "Ветеран прокуратуры", неоднократно поощрялся Генеральным прокурором СССР.

Умер Александр Давыдович 29 декабря 2009 года.

***

На войне как на войне

Осенью 1939 года многие студенты первокурсники со дня на день ожидали призыва в Армию. С просьбой призвать призывной пункт стал посещать и я. Поскольку визиты туда были регулярными, меня уважили» и выдали направление в Московский корпус ПВО, располагавшийся в Чернышевских казармах. Так я попал в 176-й зенитный артиллерийский полк.

В то время, когда я получал направление в часть, происходили так называемые польские события, когда Красная Армия перешла границу Польши с тем, чтобы в присоединить к СССР восточную часть Польши, состоявшую из Западной Украины и Западной Белоруссии. Поэтому часть батарей Московского корпуса ПВО в целях отражения возможного налета самолетов поляков или немцев, находилась на боевых позициях. 15-я батарея, в которую я был направлен, буквально врылась в землю в Измайлове. После того, как удалось с трудом разыскать ее, я был введен в блиндаж - командный пункт батареи. Командир батареи, мой первый военный командир, младший лейтенант Шестаков запомнился на всю жизнь. Он был невозмутим, немногословен и показался особенно логичным в разговоре со мной. Вскрыв врученный мне в штабе полка конверт и прочитав вложенную в него бумагу, произнес, - «Вы будете проходить службу в моей батарее. В ближайшее время все должно быть закончено, и мы вернемся на зимние квартиры. В землянке нет свободного места для Вас, у старшины нет лишнего обмундирования, даже «б/у». Вы москвич?» Получив утвердительный ответ, он закончил: «Поезжайте домой. Вернетесь послезавтра в девять ноль- ноль». Операция “приезд - отъезд” для меня продолжалась дней двадцать.

176-й зенитный артиллерийский полк - единственный в Красной Армии зенитный артиллерийский полк среднего калибра, в котором орудия стреляли не с земли, а были смонтированы на платформах трехосных автомашин. Этот полк, штаб которого находился в Бабушкине, был непременным участником всех военных парадов на Красной площади вплоть до мая 1941 года. В двух из них, 7 ноября 1940 года и 1 мая 1941 года, посчастливилось принимать участие и мне. Самый эффектный момент, помню, начинался при подходе к Мавзолею Ленина. Орудия, находившиеся в горизонтальном положении, синхронно с одинаковой скоростью устремляли стволы вверх почти на 90 градусов.

Воспоминания об армейской службе, начавшейся после окончания средней школы, порождают множество самых разнообразных чувств. Фактически все мои юношеские годы прошли в армии: около двух лет до войны, все военные годы и свыше года после войны. Демобилизовался в 1946 году, когда мне шел уже 26-й год. Мой жизненный опыт во многом формировала армия, люди, меня окружавшие. Все это органически дополнило и обогатило то, что во мне было от семьи, школы, друзей допризывного периода. Не могу утверждать, что мое формирование полностью закончилось именно в армейский период. Позже, после войны и в последующие годы я «добирал» очень многое. Уже в мирное время впервые пришлось столкнуться с людьми подлыми, низкими, вызывавшими во мне чувство брезгливости, которых запомнил накрепко. В армии же, особенно в военное время, насыщенное экстремальными ситуациями, в людях пробуждались их лучшие качества, происходило подсознательное избавление от отрицательных черт характера. Возможно, из-за того, что мы были молоды и чисты в своих помыслах.

Бои под Москвой, тем временем, продолжались. Фронт все дальше и дальше пятился на восток. В начале октября 1941 года и без того неблагоприятная обстановка на фронте катастрофически ухудшилась. Противник, сконцентрировав мощнейшие подвижные группировки, развернул решительное наступление на Москву. В окружение попали четыре наши армии Западного и Резервного фронтов, призванных не подпустить врага к Москве. Из Ленинграда в Ставку срочно был вызван генерал армии Жуков, за короткий срок сумевший добиться там существенного перелома. Получив от Сталина задание разобраться в положении дел, так как из донесений штабов этих фронтов было ясно только одно - обстановкой они не владеют Жуков увидел, что положение на месте хуже, чем представлялось в Ставке, дорога на Москву фактически оказалась открыта. А 11 октября он был назначен командующим Западным фронтом.

Одним из первых мероприятий Жукова, направленных на укрепление противотанковой обороны Москвы было изъятие, как мне запомнилось, огромного числа зенитных батарей Московского корпуса ПВО и создание на их основе противотанковых отрядов. Впервые такое массовое использование зенитной артиллерии для укрепления противотанковой обороны Жуков предпринял на Ленинградском фронте.

Наша батарея вошла в состав одного из таких противотанковых отрядов. Числа четырнадцатого или пятнадцатого октября мы заняли позицию северней Москвы в районе Красной поляны. Наши четыре орудия расположились недалеко от Дмитровского шоссе. В противотанковом отряде мой ПУАЗО был не нужен, так как орудия должны стрелять не по самолетам, а по танкам противника. В связи с этим приборное отделение переквалифицировалось в отделение истребителей танков, а я – в его командира. Зачем нужно это отделение и что оно должно делать? Отделение истребителей танков, наряду с противотанковыми минами, которые мы в шахматном порядке установили впереди орудий, должно было играть роль последних средств обороны орудийных расчетов в случае преодоления вражескими танками огня четырех орудий нашей батареи. Истребители танков, получив в свое распоряжение противотанковые гранаты и бутылки с самовоспламеняющейся жидкостью, начали отрабатывать приемы их использования.

27 октября, очевидно, под влиянием происходившего перемещения войск к Москве, мне подумалось, надо бы побывать в городе, разузнать, что там происходит. Командир противотанкового отряда Резаков со мной согласился. Только обязал меня быть на батарее как можно скорей. Не мешкая, хватаю винтовку и выбегаю на Дмитровское шоссе, чтобы вскочить на попутную машину. Добираюсь до Белорусского вокзала, хочу войти в метро. Время – первый час дня, метро закрыто. Что делать? Троллейбусы, идущие вниз по улице Горького, забиты пассажирами так, что не втиснешься. Пришлось вскочить на задний буфер и, держась за лесенку, продолжить путь. Сошел у Центрального телеграфа. Там - толпящийся у остановки народ. Кто-то спрашивает у вышедших из троллейбуса, правда ли, что немцы у Белорусского вокзала. На улицах бросается в глаза одно и то же - около магазинов, предприятий, учреждений стоят спешно нагружаемые машины. По улицам снуют озабоченные люди.

Побежал к своему Большому Кисловскому переулку узнать о судьбе родных. Родители, как сказали соседи, эвакуировались в Куйбышев за два дня до моего прихода. А теперь – скорей на батарею. Чтобы больше увидеть, поехал к Дмитровскому шоссе другим путем. Обстановка, в общем, одинаковая - идет спешная погрузка продовольствия, других товаров и предметов, люди пытаются, как можно быстрей уехать из города. Кое-где суета перерастает в панику. Так же на попутке добрался до своей батареи.

Панику, увиденную Жуковым при выполнении поручения Сталина на Западном фронте, пришлось увидеть и мне. По шоссе, проходившему недалеко от пушек нашего противотанкового отряда, организованно перемещались войска. Но однажды утром мы увидели нечто совсем другое. То, что отходило в тыл, строем назвать было нельзя. Скорее это была толпа, в которой вперемешку шли полковники и рядовые, майоры и сержанты. Видя нас, находившихся на противотанковой позиции и не собиравшихся отходить, проходившие мимо не могли не испытывать чувство вины. Видимо, чтобы как-то оправдаться, они пытались заговорить с нами. Смысл их обращений к нам заключался в следующем - толка от нашего «стояния» с пушками нет. - «Ну, подобьете три танка, ну, хоть десять, но прет же лавина. Что вы сделаете своими пукалками?» В полемику с ними мы не вступали. Как выяснилось, отступали две дивизии, а гнали их финский батальон и немецкая усиленная танковая рота.

Помню, была середина ноября. В это время светало поздно и часов в 6-7 утра мы ещё безмятежно спали в блиндаже, когда неожиданно налетел немецкий самолет. Он стал скопом сбрасывать маленькие бомбочки, которые взрывались одна за другой. Мы только слышали, как, сопровождая первый взрыв, что-то звякнуло в землянке, после второго с приделанных к стенке блиндажа полок упали каски и котелки, после третьего - сорвалось прикрепленное к стенке трюмо, взятое из какой-то пустующей дачи. Оно упало и разбилось, и в этот момент какая-то неведомая сила вынесла нас из землянки, поскольку через мгновение следующая бомба вполне могла быть уже нашей.

Еще с детства я привык спать без чего-либо, одетого на тело, так приучила мама, объясняя это тем, что тело полноценно отдыхает, когда свободно от всего, что одевается днем. Естественно в армии я не мог полностью следовать материнской установке, но, тем не менее, когда предоставлялась возможность, раздевался до нательного белья и так спал. Моему примеру в военных условиях, конечно, никто не следовал. Так вот, когда мы вылетели из блиндажа, то, как ни прискорбно это признавать, мы, застигнутые врасплох, побежали. А мне была присуща такая особенность - в любой острой ситуации я как бы раздваиваюсь - одна моя половина участвует в событии, а другая смотрит на все происходящее со мной как бы со стороны и обязательно с юморной позиции, причем, чем ситуация острее, тем больше раздвоенности и больше юмора.

И вот, охваченный общей паникой, я - младший сержант, командир отделения истребителей танков, бегу вместе со своими подчиненными красноармейцами. Моя вторая половина, окидывая все это мысленным взором, рисует такую картину: русские бегут одетые, в шинелях и в полном снаряжении, а еврей - в нижнем белье, правда перепоясанный, а на ремне два подсумка с патронами и с винтовкой в руке, подумал я в свое оправдание.

Как только эта мысль пронзила меня, я, применяя «доходчивые» слова, заорал изо всех сил: «Стой!!! Стой! ... вашу мать!!» Увидев, что красноармейцы остановились, снова крикнул в том же духе, добавив: - «Бегом в блиндаж! Живей!» Я не только не был матерщинником, но, более того, произносить матерные слова без отвращения не мог. Но на этом примере убедился - в экстремальной ситуации, когда работает не мысль, а подсознание, вкрапление матерных слов в командирские команды сразу же отрезвляет подчиненных, заставляя их поступать в соответствии с волей командира. И, действительно, после моей команды все остановились и побежали назад.

Как-то мимо нашего противотанкового отряда в сторону Москвы проходил батальон морской пехоты. На отдых они расположились напротив нас. У кого-то возникла идея предложить им остаться с нами. Предложение нашей делегации они охотно приняли. Осталось только узаконить это через соответствующие командные инстанции, что также удалось. В обороне Москвы эти морские пехотинцы впоследствии сыграли большую роль.

Фронт непрерывно приближался, а мы также непрерывно готовились к встрече с вражескими танками. В тот период всем было нелегко. Тем, кто отвечал за техническое обеспечение действующей армии, оборонявшей Москву, видимо пришлось “подчищать” последние остатки. Однажды, когда мы отрабатывали формы взаимодействия с орудийными расчетами, над нами пролетела подобно гигантскому рою, примерно сотня разбитых на звенья явно устарелых истребителей - бипланов И-15, направлявшихся в сторону фронта. В 1941 году такие самолеты могли стать беззащитной мишенью даже для начинающего пилота гитлеровского Люфтваффе. Мы долго ждали их возвращения, но так и не дождались. Какая необходимость была отправлять в сторону врага бесценный капитал – летчиков на летающих мишенях, тесно прижатых друг к другу? До сих пор не могу понять.

Или вот аналогичное. Дня через три после пролета старинных истребителей недалеко от нас начали окапываться зенитчики. Казалось бы, ну что здесь особенного? А вот что: зенитные орудия были на конной тяге, а сами орудия какие-то странные – коротенькие. От зенитчиков узнали, что орудия – от первой мировой войны, когда скорость самолетов была раза в четыре меньше, чем у немецких бомбардировщиков. Как они появились, так и удалились – неожиданно. Куда, зачем? А лошадки у них были маленькие, как говорили – монгольские.

Фронт меж тем все приближался и приближался, погода становилась все холодней и холодней. Нам привезли металлические печки – «буржуйки». Валявшиеся около нас доски, которыми мы топили, кончились быстро. Я вспомнил, что тоже недалеко от нас видел под снегом доски. Посланный за ними красноармеец вернулся ни с чем. Пришлось идти самому. Однако снег, выпавший после того, как я их видел, мешал поиску. Но вот сбоку показался какой-то бугорок. «Наверное, здесь», подумал и начал ногой разгребать снег. Вдруг вижу - одной ногой стою на противотанковой мине, а другой скидываю с нее снег. Естественно на перенос ноги с мины на землю ушла миллионная доля секунды, но мне казалось, что сползал с нее еле-еле. Оказывается, верхняя половина тела содержит сотни мельчайших краников. Когда я увидел, что стою на мине, они вмиг открылись. Горячий и одновременно холодный пот вмиг выступил по всему телу. Как нам объясняли при установке противотанковых мин, необходимо давление в сто килограммов, чтобы мина взорвалась. Но в военное время продолговатые фанерные коробки, в которые затем закладывали тол, и толстый деревянный брус, нужный для взрывателя, который сверху прикрепляли к этой коробке, теперь делали дети и женщины, так что вполне возможен был взрыв мины и при меньшем давлении. Тем более, что в шинели с двумя подсумками, набитыми патронами, и в кирзовых сапогах я весил, наверное, все девяносто. После стояния на мине досок уже не искал. Вернувшись в землянку, сказал только, что нагрелся на всю жизнь. Эти слова оказались пророческими - с того момента на холод перестал обращать внимание.

Между тем, немецкие танки, хотя и не в таком как раньше темпе, но приближались. К встрече с ними мы были подготовлены. Делать больше нечего. Все сидят в нашей землянке. Впереди выставлены пикеты, которые должны были сигнальными ракетами оповестить о появлении противника. А снаружи выставлены наблюдатели, обязанные наблюдать за появлением ракет. Ждем. Но напряженное бездействие тяготило. И тут кто-то предложил сыграть в очко и вынул из ранца колоду карт. Его поддержали, а для большей надежности наблюдения за сигналами пикетов, выставленных на расстоянии около семи километров, увеличили число самих наблюдателей. Началась игра в очко. Поскольку желавших поиграть было много, пришлось играть в две колоды. Я оказался не просто игроком, а, пожалуй, самым азартным. Денег у меня, как и у всех, было немного. Но я пошел «напролом», поставив на кон сапоги и отличную телогрейку, сохранившуюся с мирного времени. И проиграл. Понимая, что танки могли появиться в любую минуту, разуваться сразу не стал, сказал, что после игры возьму у старшины б/у и отдам все проигранное.

Сознавая, что в карманах – ни копейки, а сапоги и телогрейка находятся на мне последние минуты, решил пошутить. Взяв ручную гранату, «выдал» вариант смеха сквозь слезы – выкрикнул «как жахну по банку!» и тут же пошел к старшине просить залежавшиеся сапоги. Дня через два, когда все уже забыли про игру и перестали смеяться над моими «новыми» сапогами, к нам приехал работник спецотдела (позже переименованного в «Смерш») 176-го зенитного артиллерийского полка капитан Рыбаков. Прежде, чем вызывать для беседы своего осведомителя, Рыбаков для маскировки, хотя почти половина батареи знала, что в осведомителях состоял красноармеец отделения связи Ларионов, начал приглашать для беседы первых попавшихся красноармейцев до Ларионова, ну и еще двух – трех человек после него. И надо же – в числе «случайных» оказался красноармеец Бобров, работавший до призыва милиционером. Этот человек, абсолютно не обладавший чувством юмора, сообщил уполномоченному спецотдела, что младший сержант Берензон хотел взорвать «многих из личного состава батареи, с которыми он играл в очко». Получив подобную информацию, Рыбаков здорово встревожился.

Закончив беседу с последним «случайным», он вызвал меня и без обиняков спросил - «Товарищ младший сержант, расскажите, как это Вы хотели взорвать людей?». Уже забыв об игре в очко, я с неподдельным недоумением ответил вопросом на вопрос - «Как это «взорвать людей»? Не понимаю». – «Когда проигрались в карты в пух и прах». Я сразу понял. В землянке находился Бобров, он в карты не играл, только смотрел, как идет игра. Поняв это, объяснил Рыбакову, что мы уже три дня настороже, ждем возможного прорыва танков. Чтобы не спать, быть, как говорится, в тонусе, сели играть в карты, имея снаружи усиленную группу наблюдателей за сигналами пикетов. К счастью капитан Рыбаков оказался толковым мужиком, и хода кляузе не стал давать.

В конце ноября фашистские танки вошли в соприкосновение с нашим противотанковым отрядом. Сразу же проявил себя ряд обстоятельств. Одно из них – полководческий гений Жукова. Да, враг дошел, хотя правильней было бы сказать– дополз до ближайшего Подмосковья. Но это уже не был напор воодушевленных близкой победой вояк, ожидавших, что Москва вот-вот падет к ногам Гитлера. Было движение как бы по инерции, затухающей с каждым днем. Другое обстоятельство – мастерство наших огневиков. Огонь по танкам был открыт с дальнего расстояния. Уже с первых выстрелов удалось подбить два-три танка, после чего они быстро развернулись и отступили. Стало ясно, вышедший на нас противник утратил самое главное - боевой дух. Мое отделение истребителей танков в течение всей стычки оставалось безработным. Нам было понятно, что второй «наезд» танков противника неизбежен, ведь Москва рядом. Действительно, на следующее утро танки предприняли новую попытку подавить наш противотанковый отряд. Однако и в очередной раз особого стремления прорваться, подавляя орудия и уничтожая орудийные расчеты, у противника не наблюдалось. Была орудийная дуэль, но преимущество наших огневиков вновь заставило противника с потерями отойти. Так что отделению истребителей танков в бой вступать не пришлось. А может быть причина крылась в другом? Возможно, на нашем участке наступление вели необстрелянные танкисты, еще не познавшие, как противостоять классным артиллеристам. Во всяком случае, и на этот раз танки противника были недосягаемы для моего отделения истребителей танков.

Вскоре после второго отражения вражеских танков я получил задание, суть которого не могу вспомнить. Помню только, что должен был со своим отделением рано утром куда-то явиться. Вообще, задания, связанные с передвижением, довольно часто перепадали мне, так что вспомнить, что было в данном случае, не могу. Но то, что было дальше, запомнилось в подробностях. Итак, раннее утро, отделение передвигается вдоль шоссе. Мороз был крепкий, градусов около двадцати. В конце ноября рассветает, как известно, поздно, поэтому ночная темнота только начала сдавать свои позиции. Вдруг мы услышали приглушенный шум авиамоторов. Сравнительно не высоко, имея небольшую скорость, летел двухмоторный «Мессершмит-110». Едва мы разглядели самолет, как под ним раскрылись три парашюта. Умение брать живьем парашютистов мы отрабатывали еще до войны в Костеревских лагерях. Делается это просто, еще до приземления парашютистов рассыпаемся в круг с тем, чтобы приземлившиеся оказались в кольце. Так сделали и на этот раз, впервые с начала войны.

Окруженные парашютисты сдались без боя, может быть, потому, что их ладони из-за крепкого мороза были как деревяшки. Чтобы предотвратить попытку бежать или предпринять ещё что-либо, красноармеец Тихонов снял с них ремни, срезал пуговицы со штанов и кальсон. Немецким я владел довольно хорошо и чтобы нагнать на немцев страху, сказал, что их непрошенный визит и необходимость вести их в штаб делают невозможным выполнение нами важного и срочного задания, а посему не исключено, что мы прикончим их на месте. Парашютисты, парализованные таким примитивным пленением, а еще более ошарашенные тем, что какой-то младший сержант (в знаках различия Красной Армии они разбирались) на немецком языке говорит, что их отправка на тот свет вполне возможна, выглядели, несмотря на позу «руки в брюки», пришибленными, готовыми к самым печальным для них последствиям. Вдруг один из них, очевидно, старший, сказал: - «Не убивайте нас. Мы располагаем важными сведениями, представляющими несомненный интерес для вашего командования». Дело нешуточное. Самое главное – как можно быстрей доставить парашютистов в штаб фронта. А как туда добраться, и вообще, где он находится? Следовательно, отправляться в Москву надо немедленно, а как быть с моими командирами, ведь мы схватили парашютистов в момент выполнения приказа? Идти назад и искать командиров - терять время, а это может привести к необратимым последствиям.

Принимаю решение остановить попутную машину и отвезти немцев в штаб Московской зоны обороны, находившийся на улице Кирова (ныне Мясницкая). Со мной поедут пять красноармейцев, а остальные продолжат выполнение прерванного задания. С попутной машиной вопрос решился быстро. Но передвижение в сторону Москвы да ещё с тремя фашистами представлялось делом не простым. На первых двух контрольно- пропускных пунктах на нас смотрели с широко открытыми глазами. Команды обоих пунктов выводило из равновесия отсутствие у нас каких-либо сопроводительных документов, в которых было бы сказано, кто мы, кого и куда везем. Каждый раз приходилось объяснять, кого и куда мы должны доставить, причем как можно быстрей. У третьего контрольно-пропускного пункта нас уже поджидала машина, сопровождавшая до самого штаба.

Передавая парашютистов выделенному для их приемки майору – сотруднику штаба Московской зоны обороны, я обратил его внимание на сказанное парашютистом о важных сведениях, представляющих интерес для командования Западным фронтом. Мне выдали документ для беспрепятственного возвращения группы в противотанковый отряд. А через два дня к нам прибыл командир полка, чтобы узнать о деталях поимки немецких парашютистов. Как мне потом сказали, его первым вопросом было, где тот сержант, который захватил парашютистов и по-немецки выяснял их задание. Когда я явился к нему на командный пункт противотанкового отряда, он спросил, как мы обнаружили и пленили парашютистов, и кто сообразил срезать пуговицы с их одежды. Перед тем, как отпустить меня, у нас состоялся такой разговор.

- «Не знаю, как наградить тебя, задумчиво произнес он. - Это Вы мыслите вслух или спрашиваете меня? – спросил я. - Тебя спрашиваю. - Если меня спрашиваете, то для меня лучшей наградой была бы возможность увидеть родителей. Они эвакуированы в Куйбышев. Как моя судьба сложится дальше, не знаю. Пока живой, очень хотел бы их увидеть. - Хорошо. Будет возможность – поедешь. Обещаю».

Больше никаких поползновений со стороны врага на нашем участке фронта не было. А еще спустя несколько дней, началось контрнаступление наших войск под Москвой, переставшей вскоре быть прифронтовым городом. В середине двадцатых чисел декабря меня вызвали в штаб полка, где выдали отпускные документы в Куйбышев с тем, чтобы вернуться в часть через пятнадцать дней. Поезд до Куйбышева, если не изменяет память, шел около трех суток. Встречу с родителями описывать не буду, радость от них у всех одинаковая. Учитывая, что до Куйбышева поезд шел гораздо дольше, чем должен ходить по расписанию, чтобы не опоздать с возвращением, выехал за четыре дня до окончания срока моего отпуска.

После разгрома врага под Москвой противотанковые отряды были расформированы, и моя батарея опять вернулась в Бибирево. Сбивали ли мы тогда вражеские самолеты? На этот вопрос ответить трудно. Насколько помню, к городу пробирались одиночные самолеты, если в дневное время, то на очень большой высоте. Стрельба по ним велась. К сожалению, результатов своего ратного труда мы не видели. Если и сбивали, то падали они отнюдь не рядом с батареей. Так тянулись наши «пэвэошные» будни. Вобщем, на войне как на войне. В апреле 1942 года меня вызвали в дивизионный командный пункт. Командир дивизиона сказал, что решено призвать в войска ПВО женщин, которые, в частности, заменят мужчин прибористов. И как «относительно интеллигентный» человек я должен принять командование над ними, учитывая особенности женской натуры. 

Наши ветераны

Рубрикатор по буквам
фамилий:

Органы прокуратуры
в Великой Отечественной
войне

Работа в годы войны.
Международные
трибуналы.

Документы

Документы
Исторические документы

Нюрнбергский процесс

Главный процесс человечества.
Репортаж из прошлого.
Обращение к будущему.

Читать далее